Экспорт нетерпимости: как российская анти-ЛГБТ-модель расходится по Центральной Азии, Кавказу и Европе
В Кыргызстане в первом чтении приняли запрет трансперехода, в Казахстане — закон о «пропаганде ЛГБТ», в Беларуси — административные штрафы, в Литве готовят референдум о «традиционной семье». Правозащитники описывают это не как разрозненные эпизоды, а как единый механизм, выстроенный в России и пригодный для экспорта. Материал — о том, как этот механизм работает и как сообщество ему сопротивляется.
В начале июня 2026 года парламент Кыргызстана принял в первом чтении закон о запрете трансперехода. Несколькими месяцами раньше, в конце 2025-го, Казахстан одобрил закон о запрете так называемой «пропаганды ЛГБТ». В Европе консервативные движения и политики продвигают похожие нормы и почти дословно воспроизводят тезисы российской пропаганды. А в самой России квир-людей и помогающие им организации власти приравняли к экстремистам.
Эти события объединяет общий источник. Как показывает разбор «Настоящего Времени», Россия превратила квир-людей в геополитический инструмент, а свою репрессивную модель — в то, что правозащитники называют экспортируемой инфраструктурой.
Российский шаблон
Логику задаёт сама последовательность российских законов. С 2013 года в стране действует запрет «пропаганды ЛГБТ» среди несовершеннолетних. В 2023-м был фактически запрещён трансгендерный переход, а затем Верховный суд признал несуществующее «международное движение ЛГБТ» экстремистским. За этим последовали рейды на квир-пространства, административные и уголовные дела и всё более громкая риторика о защите «традиционных ценностей».
Директор российской организации «Выход» Денис Олейник описывает это как осознанную стратегию: власть делает ставку на противостояние, приравнивая ЛГБТ к «загниванию Запада» и чуждым ценностям, и это «заражение», по его словам, распространяется на соседние страны — где-то сильнее, где-то слабее.
Центральная Азия: «колониальное давление»
Российские законы и нарративы заметнее всего сказались на Центральной Азии. В Кыргызстане депутаты заговорили об аналоге «закона о пропаганде» ещё в 2014 году — почти сразу после его принятия в России; тогда из-за размытых формулировок голосов не хватило, но в 2023-м норму всё же приняли. В 2026 году власти перешли к запрету трансперехода и «транс-пропаганды».
Координаторка по правам человека Евразийской коалиции ЕКОМ, выступающая под именем Аяна (изменено по соображениям безопасности), описывает это как прямое идеологическое, политическое и юридическое влияние: страны региона копируют российские законы и используют уязвимые группы как инструмент. По её словам, при принятии законов против НКО — в том числе в Кыргызстане и Грузии — в публичной риторике активно эксплуатировался образ квир-людей как части «западной угрозы».
Зависимость усиливает эту динамику. Сотни тысяч граждан Кыргызстана работают в России, и эта связь, отмечает Аяна, влияет на политические решения; принятие таких законов становится способом продемонстрировать лояльность. Последствия для людей конкретны: после рейдов главные ЛГБТК+ организации страны — «Кыргыз Индиго» и «Лабрис» — были вынуждены свернуть публичную работу, закрыть сайты и соцсети, часть активистов уехала. Поддержку продолжают оказывать скрытые инициативные группы.
В Казахстане закон о запрете «ЛГБТ-пропаганды» приняли в конце 2025 года, несмотря на протесты гражданского общества. Затем президент Касым-Жомарт Токаев заявил о необходимости законодательно закрепить брак как союз мужчины и женщины, а фильмы перед прокатом стали проверять на «пропаганду». До уголовного преследования квир-людей, по словам представительницы ЕКОМ, дело пока не дошло, но закон ударил по личной свободе и публичной активности НКО: партнёрские организации минимизировали присутствие в соцсетях, обсуждали маркировку контента и закрытие страниц «только для своих».
Активист_ка кампании «I am not propaganda» Алуа (использует местоимение «они/их») на дискуссии «Выхода» в рамках вильнюсского прайда сформулировали зависимость жёстко: России незачем вести войну против Казахстана или оккупировать его — страна, по их словам, и так «у России в кармане».
В Таджикистане, Туркменистане и Узбекистане, где однополые отношения частично или полностью криминализованы, обстановка была тяжёлой всегда. Теперь под удар попадают и помогающие организации. Против квир-людей, рассказывает Аяна, применяют законы о передаче ВИЧ и распространении порнографии: найденные в телефоне personal-фото или видео могут квалифицировать как порнографический контент, а на правозащитников оказывают давление силовики.
Эти процессы вписаны в глобальный сдвиг вправо. Усиление традиционалистской идеологии и сокращение международного донорского финансирования, отмечает Аяна, ударили по и без того уязвимым организациям, а многие из них остались без ресурсов — что, в свою очередь, развязало руки политикам, инициирующим анти-ЛГБТ-законы.
Европа: механизм экспорта
Российские власти связали квир-идентичность напрямую с геополитикой и выстроили, как формулирует программный директор «Выхода» Неф Целлариус, легальную инфраструктуру, которая делает жизнь квир-людей опасной, — и именно она экспортируема. Целлариус выделяет три механизма: правовая неопределённость (в законах нет чётких определений «пропаганды» или «участия»), криминализация инфраструктуры поддержки и транснациональное преследование.
Образцом служит и конституционная поправка 2020 года, закрепившая в России понятие «семья» исключительно как союз мужчины и женщины. Эту идею переняли европейские консервативные движения. Весной 2026 года парламентарии Литвы предложили провести вместе с муниципальными выборами 2027 года референдум, который закрепил бы такой статус семьи в Конституции; правозащитники обратились в Еврокомиссию.
Глава ассоциации «Лига геев Литвы» Владимир Симонко предупреждает, что даже имеющиеся права — не данность, а то, что приходится постоянно отстаивать: если об этом не напоминать обществу и властям, «всё может измениться в один день». Бывший депутат Сейма Томас Витаутас Раскявичюс добавляет, что с момента вступления Литвы в ЕС в 2003 году ни одного закона в пользу прав ЛГБТК-людей принято не было, а прогресс достигался почти исключительно через суды. Литва, по его словам, находится на границе западного и восточного миров, и российское влияние использует тему прав человека и меньшинств для разжигания розни.
В Беларуси весной 2026 года Александр Лукашенко подписал закон об административной ответственности за «пропаганду ЛГБТ, смену пола и чайлдфри». Квир-исследователь и руководитель белорусского отделения Варшавского квир-музея Дмитрий Ермолович-Дащинский видит здесь двойную опасность: норма распространяется на всех граждан Беларуси независимо от места проживания, а силовики давят на родственников активистов за рубежом, проводят обыски и «профилактические беседы». Жизнь сообщества внутри страны он описывает как полностью загнанную в тень — настолько, что квир-подросток в Беларуси может искренне считать, что таких, как он, не существует.
Молдова — отдельный случай, где российское влияние особенно заметно. Бывший президент Игорь Додон выступал за сближение с Москвой; весной 2025 года его Партия социалистов предложила запретить «ЛГБТ-пропаганду» в школах, но парламент закон отклонил. Перед парламентскими выборами в соцсетях развернулась кампания, демонизирующая квир-людей: проевропейские партии обвиняли в продвижении «ЛГБТ-идеологии» в школах, распространялись фейки о «миллионах от Сороса» на «ЛГБТК-программы». Связь этих вбросов с Россией зафиксировали исследователи Reuters Institute. Директорка кинофестиваля Queer Voices Лорелей Григорита рассказывает, что переубедить поверивших в такие нарративы людей крайне сложно, но помогают культурные мероприятия и инклюзивные пространства, объединяющие людей через общие интересы.
Похожие законы действуют и внутри ЕС: запреты «ЛГБТ-пропаганды» среди несовершеннолетних — в Венгрии и Болгарии, а в 2025 году Словакия закрепила в Конституции признание только двух гендеров с правом на брак и усыновление. Здесь, впрочем, есть и встречное движение: в апреле 2026 года Суд ЕС признал венгерский закон нарушающим право Союза и его базовые ценности. ЛГБТК-исследователь из Грузии, выступающий под именем Джейсон С, отмечает, что венгерский пример используется как доказательство: с такими законами якобы можно оставаться в ЕС «с честью», защищая «традиции», — и в Грузии это позволило властям усилить ставку на «традиционность».
Единомышленников больше, чем кажется
При всём давлении правозащитники фиксируют и обратный тренд. По данным организаций «Выход» и «Сфера», в России к программам помощи присоединяется всё больше психологов и юристов, а родители объединяются в неформальные группы поддержки квир-подростков. В Центральной Азии, где НКО закрываются или уходят в подполье, основная нагрузка легла на региональные и международные организации, к которым по-прежнему можно обратиться.
Поддержка возможна даже в репрессивной среде, подчёркивает Аяна, и начинается она с ближнего круга — с любви родных и с дестигматизации, с привычки сверять информацию по достоверным источникам, а не по гомофобным пабликам. Денис Олейник видит ключевую задачу в том, чтобы не допустить дробления правозащитного сектора, которое выгодно властям: ЛГБТК-организациям важно сотрудничать с другими НКО, бизнесом и комьюнити-центрами и добиваться прав не только для квир-людей, но и для всех уязвимых групп.
Для стран в наиболее тяжёлом положении речь идёт уже о выживании. Дмитрий Ермолович-Дащинский называет состояние сообщества в Беларуси одним из самых безнадёжных в европейской части постсоветского пространства и говорит, что квир-белорусам сейчас нужны прежде всего программы релокации, поддержка в адаптации и доступ к медицинской помощи.
Там, где это возможно, опорой остаются прайды. Первый вильнюсский прайд в 2010 году собрал 350 человек; сегодня на него съезжаются тысячи. Владимир Симонко настаивает, что протест можно вести и в формате праздника: прайд объединяет сообщество, друзей и гражданское общество — и именно в такие дни становится видно, что единомышленников гораздо больше, чем кажется в повседневной жизни.
Материал подготовлен по репортажу «Настоящего Времени» (RFE/RL); авторы оригинала — Кристина Закурдаева и Роман Васюкович. Часть собеседников выступает под изменёнными именами по соображениям безопасности.
В начале июня 2026 года парламент Кыргызстана принял в первом чтении закон о запрете трансперехода. Несколькими месяцами раньше, в конце 2025-го, Казахстан одобрил закон о запрете так называемой «пропаганды ЛГБТ». В Европе консервативные движения и политики продвигают похожие нормы и почти дословно воспроизводят тезисы российской пропаганды. А в самой России квир-людей и помогающие им организации власти приравняли к экстремистам.
Эти события объединяет общий источник. Как показывает разбор «Настоящего Времени», Россия превратила квир-людей в геополитический инструмент, а свою репрессивную модель — в то, что правозащитники называют экспортируемой инфраструктурой.
Российский шаблон
Логику задаёт сама последовательность российских законов. С 2013 года в стране действует запрет «пропаганды ЛГБТ» среди несовершеннолетних. В 2023-м был фактически запрещён трансгендерный переход, а затем Верховный суд признал несуществующее «международное движение ЛГБТ» экстремистским. За этим последовали рейды на квир-пространства, административные и уголовные дела и всё более громкая риторика о защите «традиционных ценностей».
Директор российской организации «Выход» Денис Олейник описывает это как осознанную стратегию: власть делает ставку на противостояние, приравнивая ЛГБТ к «загниванию Запада» и чуждым ценностям, и это «заражение», по его словам, распространяется на соседние страны — где-то сильнее, где-то слабее.
Центральная Азия: «колониальное давление»
Российские законы и нарративы заметнее всего сказались на Центральной Азии. В Кыргызстане депутаты заговорили об аналоге «закона о пропаганде» ещё в 2014 году — почти сразу после его принятия в России; тогда из-за размытых формулировок голосов не хватило, но в 2023-м норму всё же приняли. В 2026 году власти перешли к запрету трансперехода и «транс-пропаганды».
Координаторка по правам человека Евразийской коалиции ЕКОМ, выступающая под именем Аяна (изменено по соображениям безопасности), описывает это как прямое идеологическое, политическое и юридическое влияние: страны региона копируют российские законы и используют уязвимые группы как инструмент. По её словам, при принятии законов против НКО — в том числе в Кыргызстане и Грузии — в публичной риторике активно эксплуатировался образ квир-людей как части «западной угрозы».
Зависимость усиливает эту динамику. Сотни тысяч граждан Кыргызстана работают в России, и эта связь, отмечает Аяна, влияет на политические решения; принятие таких законов становится способом продемонстрировать лояльность. Последствия для людей конкретны: после рейдов главные ЛГБТК+ организации страны — «Кыргыз Индиго» и «Лабрис» — были вынуждены свернуть публичную работу, закрыть сайты и соцсети, часть активистов уехала. Поддержку продолжают оказывать скрытые инициативные группы.
В Казахстане закон о запрете «ЛГБТ-пропаганды» приняли в конце 2025 года, несмотря на протесты гражданского общества. Затем президент Касым-Жомарт Токаев заявил о необходимости законодательно закрепить брак как союз мужчины и женщины, а фильмы перед прокатом стали проверять на «пропаганду». До уголовного преследования квир-людей, по словам представительницы ЕКОМ, дело пока не дошло, но закон ударил по личной свободе и публичной активности НКО: партнёрские организации минимизировали присутствие в соцсетях, обсуждали маркировку контента и закрытие страниц «только для своих».
Активист_ка кампании «I am not propaganda» Алуа (использует местоимение «они/их») на дискуссии «Выхода» в рамках вильнюсского прайда сформулировали зависимость жёстко: России незачем вести войну против Казахстана или оккупировать его — страна, по их словам, и так «у России в кармане».
В Таджикистане, Туркменистане и Узбекистане, где однополые отношения частично или полностью криминализованы, обстановка была тяжёлой всегда. Теперь под удар попадают и помогающие организации. Против квир-людей, рассказывает Аяна, применяют законы о передаче ВИЧ и распространении порнографии: найденные в телефоне personal-фото или видео могут квалифицировать как порнографический контент, а на правозащитников оказывают давление силовики.
Эти процессы вписаны в глобальный сдвиг вправо. Усиление традиционалистской идеологии и сокращение международного донорского финансирования, отмечает Аяна, ударили по и без того уязвимым организациям, а многие из них остались без ресурсов — что, в свою очередь, развязало руки политикам, инициирующим анти-ЛГБТ-законы.
Европа: механизм экспорта
Российские власти связали квир-идентичность напрямую с геополитикой и выстроили, как формулирует программный директор «Выхода» Неф Целлариус, легальную инфраструктуру, которая делает жизнь квир-людей опасной, — и именно она экспортируема. Целлариус выделяет три механизма: правовая неопределённость (в законах нет чётких определений «пропаганды» или «участия»), криминализация инфраструктуры поддержки и транснациональное преследование.
Образцом служит и конституционная поправка 2020 года, закрепившая в России понятие «семья» исключительно как союз мужчины и женщины. Эту идею переняли европейские консервативные движения. Весной 2026 года парламентарии Литвы предложили провести вместе с муниципальными выборами 2027 года референдум, который закрепил бы такой статус семьи в Конституции; правозащитники обратились в Еврокомиссию.
Глава ассоциации «Лига геев Литвы» Владимир Симонко предупреждает, что даже имеющиеся права — не данность, а то, что приходится постоянно отстаивать: если об этом не напоминать обществу и властям, «всё может измениться в один день». Бывший депутат Сейма Томас Витаутас Раскявичюс добавляет, что с момента вступления Литвы в ЕС в 2003 году ни одного закона в пользу прав ЛГБТК-людей принято не было, а прогресс достигался почти исключительно через суды. Литва, по его словам, находится на границе западного и восточного миров, и российское влияние использует тему прав человека и меньшинств для разжигания розни.
В Беларуси весной 2026 года Александр Лукашенко подписал закон об административной ответственности за «пропаганду ЛГБТ, смену пола и чайлдфри». Квир-исследователь и руководитель белорусского отделения Варшавского квир-музея Дмитрий Ермолович-Дащинский видит здесь двойную опасность: норма распространяется на всех граждан Беларуси независимо от места проживания, а силовики давят на родственников активистов за рубежом, проводят обыски и «профилактические беседы». Жизнь сообщества внутри страны он описывает как полностью загнанную в тень — настолько, что квир-подросток в Беларуси может искренне считать, что таких, как он, не существует.
Молдова — отдельный случай, где российское влияние особенно заметно. Бывший президент Игорь Додон выступал за сближение с Москвой; весной 2025 года его Партия социалистов предложила запретить «ЛГБТ-пропаганду» в школах, но парламент закон отклонил. Перед парламентскими выборами в соцсетях развернулась кампания, демонизирующая квир-людей: проевропейские партии обвиняли в продвижении «ЛГБТ-идеологии» в школах, распространялись фейки о «миллионах от Сороса» на «ЛГБТК-программы». Связь этих вбросов с Россией зафиксировали исследователи Reuters Institute. Директорка кинофестиваля Queer Voices Лорелей Григорита рассказывает, что переубедить поверивших в такие нарративы людей крайне сложно, но помогают культурные мероприятия и инклюзивные пространства, объединяющие людей через общие интересы.
Похожие законы действуют и внутри ЕС: запреты «ЛГБТ-пропаганды» среди несовершеннолетних — в Венгрии и Болгарии, а в 2025 году Словакия закрепила в Конституции признание только двух гендеров с правом на брак и усыновление. Здесь, впрочем, есть и встречное движение: в апреле 2026 года Суд ЕС признал венгерский закон нарушающим право Союза и его базовые ценности. ЛГБТК-исследователь из Грузии, выступающий под именем Джейсон С, отмечает, что венгерский пример используется как доказательство: с такими законами якобы можно оставаться в ЕС «с честью», защищая «традиции», — и в Грузии это позволило властям усилить ставку на «традиционность».
Единомышленников больше, чем кажется
При всём давлении правозащитники фиксируют и обратный тренд. По данным организаций «Выход» и «Сфера», в России к программам помощи присоединяется всё больше психологов и юристов, а родители объединяются в неформальные группы поддержки квир-подростков. В Центральной Азии, где НКО закрываются или уходят в подполье, основная нагрузка легла на региональные и международные организации, к которым по-прежнему можно обратиться.
Поддержка возможна даже в репрессивной среде, подчёркивает Аяна, и начинается она с ближнего круга — с любви родных и с дестигматизации, с привычки сверять информацию по достоверным источникам, а не по гомофобным пабликам. Денис Олейник видит ключевую задачу в том, чтобы не допустить дробления правозащитного сектора, которое выгодно властям: ЛГБТК-организациям важно сотрудничать с другими НКО, бизнесом и комьюнити-центрами и добиваться прав не только для квир-людей, но и для всех уязвимых групп.
Для стран в наиболее тяжёлом положении речь идёт уже о выживании. Дмитрий Ермолович-Дащинский называет состояние сообщества в Беларуси одним из самых безнадёжных в европейской части постсоветского пространства и говорит, что квир-белорусам сейчас нужны прежде всего программы релокации, поддержка в адаптации и доступ к медицинской помощи.
Там, где это возможно, опорой остаются прайды. Первый вильнюсский прайд в 2010 году собрал 350 человек; сегодня на него съезжаются тысячи. Владимир Симонко настаивает, что протест можно вести и в формате праздника: прайд объединяет сообщество, друзей и гражданское общество — и именно в такие дни становится видно, что единомышленников гораздо больше, чем кажется в повседневной жизни.
Материал подготовлен по репортажу «Настоящего Времени» (RFE/RL); авторы оригинала — Кристина Закурдаева и Роман Васюкович. Часть собеседников выступает под изменёнными именами по соображениям безопасности.